Горят костры партизанские

Горят костры партизанские

В деревне Кавголово Всеволожского района в начале Великой Отечественной войны был организован первый партизанский отряд Ленинградской области из преподавателей и студентов Ленинградского института физкультуры имени Лесгафта. Командовал им Дмитрий Федорович Косицын, руководитель кафедры института. А радистом партизанского отряда был Васьковский Михаил Романович. В последствии - секретарь Всеволожского горкома партии.

После войны он написал свои воспоминания о доблести лесгатофцев-партизан. Одно из них я публикую ниже.

«На двух грузовиках мы ехали к Финляндскому вокзалу по занесенным снегом улицам, мимо разбитых домов, встречая на своем пути людей, везущих санки с умершими. При виде этого сжималось сердце. Почти у каждого из нас в осажденном городе оставались родные, близкие друзья, любимые.

На вокзале на нас смотрели с любопытством. Слышался женский шепот:

— Видать, пленные. Ишь какие молодые.

— Пленные с автоматами не бывают, — авторитетно разъяснил женщинам пожилой мужчина. — Летчики английские, наверно. Оружие-то не наше, да и одеты в комбинезоны.

Мальчишка, стоявший невдалеке, критически осмотрел говорившего и безапелляционно изрек:

— Никакие не летчики английские. Десантники наши, вот кто они. К немцам в тыл собираются.

Паренек был близок к истине. К десантникам, правда, мы отношения не имели. А вот во вражеский тыл действительно собирались. Мы — это двадцать пять бойцов партизанского отряда. Все, за исключением меня, спортсмены-студенты известного на всю страну Института физической культуры имени Лесгафта.

Командовал отрядом Дмитрий Федорович Косицын, заслуженный мастер спорта, старший преподаватель института. Невысокий, седеющий Дмитрий, как называли его за глаза бойцы, уже дважды водил за линию фронта летучие отряды лесгафтовцев.

Первым поход начался на шестой день войны. Двадцать физически хорошо подготовленных партизан-спортсменов появились в районе города Порхова первого июля. С тех пор на протяжении четырех месяцев они беспрерывно рейдировали по тылам врага. Быстро маневрируя, делая переходы по сорок—пятьдесят километров в сутки, партизаны собирали и сообщали в штаб ценные разведывательный сведения, совершили тридцать семь надета, уничтожили броневик, восемь легковых и восемь грузовых автомашин, взорвали восемнадцать мостов на шоссейных и иных дорогах.

Зимой во время второго рейда по вражеским тылам лесгафтовцам пришлось действовать на коммуникациях врага, где размещались крупные вражеские гарнизоны — между поселком Сиверская и Лугой.

И вот теперь третий поход. Накануне его я был включен в состав отряда. Помнится, Косицып большой радости при встрече со мной не проявил, хотя его отряду и очень нужен был квалифицированный радист. Посматривая весьма подозрительно на мою тщедушную фигуру, он сказал:

— А ведь мы все на лыжах да на лыжах путешествовать будем.

— Ходить умею и на лыжах, — ответил я.

— Ходить — одно, броски совершать по пятьдесят километров — другое.

— Выдержу, — упрямо твердил я.

И все же командир тогда, конечно, в меня не поверил...

В студеном вагоне мы провели час. Затем столько же тряслись в кузове грузовика, пока не добрались до прифронтовой деревни.

Дана команда приготовиться к переходу. Собрались в несколько минут. Одетые в маскировочные халаты, с рюкзаками за плечами на лыжах, мы стоим в одну шеренгу, ждем командира.

Появился Коснцын, и мы двинулись. Лыжню прокладывал студент Владимир Шапошников, комиссар отряда, превосходный лыжник, чемпион ленинградского общества «Динамо» по лыжам в сороковом году. За ним гуськом вытянулись остальные бойцы. Последним шел Косицыи. В впереди себя он поставил меня. Никогда не забуду этого многочасового перехода и негромкого голоса сзади:

— Жми, радист, жми!

Устал я тогда зверски. Как выдержал — не знаю. Но зато, когда наконец остановились на отдых, командир с улыбкой посмотрел на меня и сказал:

— Нормально! Дойдешь!

И вот мы у переднего края нашей обороны.

То и дело взлетали немецкие осветительные ракеты. Где-то слева рвались мины, немецкий пулемет открывал огонь, и длинная очередь трассирующих пуль тянулась к нашему переднему краю.

Проползли не более семисот метров, а казалось, что совершили переход в пятьдесят километров, до того вымотали.

Теперь мы ползли вдоль немецкой обороны. Канава. Кубарем скатываемся и минуту-две вслушиваемся в эту обманчивую тишину. Над нами с воем просвистела мина и разорвалась где-то совсем рядом. Руки крепко сжимают автомат. Снова ползем. К счастью, кустарник позволяет местами делать перебежки. Нам то и дело встречно истоптанные дорожки.

Вслушиваемся в темноту.

Взметнулась ракета метрах в пятидесяти слева. Командир отдает приказ: ползти вдоль опушки. Двадцать бойцов двигаются медленно, осторожно, без малейшего шума. И снова по цепочке:

— По одному в глубь леса — дистанция десять—пятнадцать метров.

Встали на лыжи и осторожно, без палок идем вперед к густому еловому лесу. Командир останавливается:

— Десятиминутный отдых. Можно выпить по глотку и съесть шоколад.

И снова бросок. Многочасовой. Многокилометровый. Просеками, болотами. Но чаще всего наш путь лежит через еловый лес.

К вечеру двадцать шестого февраля мы дошли до места боевых действий. Расположились в лесу. Сидя на корточках у костра, сушили одежду, варили партизанскую похлебку.

Обсохнув, бойцы занялись устройством шалашей, а я—«радиорубкой». Между двумя соснами уложил глыбы снега, установил антенны, вылепил снежный столик. В тот поздний февральский вечер передал в штаб партизанского движения две радиограммы. Одну — о переходе нами линии фронта в районе населенных пунктов Кремино и Тарасино, вторую — о размещении какого-то крупного штаба гитлеровцев на станции Черемша.

Проходя мимо моей «радиорубки», кто-то из ребят пошутил:

— С комфортом жить будем. С музыкой. Запел музыкант: точка тире, точка-тире.

Оброненная мельком фраза понравилась бойцам, и меня с этого дня стали называть «музыкантом». Я не обижался, и прозвище прижилось.

В районе, где предстояло действовать нашему отряду, оккупанты чувствовали себя хозяевами положения. Поздней осенью и в начале зимы им удалось разгромить небольшие местные партизанские отряды, Фашистское командование приказало расклеить объявления о том, что партизаны начисто уничтожены.

В ответ мы развесили объявления и написали» «Генералам и полковникам, офицерам и прочей разбойникам вшивой германской армии! Прочли ваше объявление и очень удивились. как это вы нас уничтожили до того, как встретились лично. Ждите встречи!»

Отряд разделился на группы по четыре-пять человек. Каждая группа имела задачу разведывательного характера. Косицын прекрасно понимал, как важна нашим штабам информация из района, где в силу ряда причин ослаблено партизанское движение. Наша разведка была тщательной я весьма скрытной. В результате ее командир приказал мне передать в Смольный радиограмму следующего содержания: «Двадцать седьмого —двадцать восьмого по железной дороге в направлении от станции Гатчина на стацию Луга идет переброска танков, артиллерии и другой техники в сторону Ленинграда - несколько составов с войсками».

Спустя сутки над участком варшавской железной дороги, где мы побывали, появилась наша авиации и отбомбила места сосредоточения фашистской техники. Ужо после войны и узнал, что это было сделано по личному распоряжению командующего Ленинградский фронтом, которому передали нашу радиограмму.

Вечером второго марта и радировал и о выполнении отрядом специальной операции дневного взрыва железнодорожного моста с одновременным крушением воинского эшелона. Все произошло так, как и было задумано командиром. Подходы к месту операции, распределение обязанностей, пункт сбора, сигналы, пароль - все было доведено до каждого бойца, Два дня наша разведка дежурила у железной дороги, изучая движение, систему охраны, подходы.

Но операцию вышли в ночь. Было не по-мартовски холодно. Мерзли пальцы рук и ног, щипало щеки. Впереди медленно и осторожно продвигалась наша разведка.

Вскоре к железной дороге осторожно заскользили на лыжах и мы. Занимаем посты. Ни одного звука, ни одного шороха.

Через несколько минут сквозь еловые ветки, покрытые снегом, мы ясно увидели две длинные, тощие, закутанные с головой и башлыки фигуры; это шагал немецкий патруль. Гитлеровцы прошли, ничего не заметив.

Опять гнетущая тишина. И вдруг гудок паровоза, Эшелон воинский. Быстро считаю вагоны и платформы - более двух десятков. Одни из них пассажирский. У окна - немецкий офицер и рядом морда овчарки Проходит еще секунда, и раздается оглушительный взрыв, Столб пламени разрывает мост. Треск, металлический скрежет, клубы дыма.

Кинооператор, стоя в полный рост, крутит ручку аппарата Мы ведем автоматный огонь по уцелевшим закрытым вагонам Командир дает сигнал к отходу Но нас задерживает кинооператор. Он продолжает увлеченно снимать.

Мы ждем, понимая, как важно показать в Ленинграде боевой успех партизан в условиях суровой зимы. Наконец Косицын дает сигнал. и мы мчимся к лесу. Уцелевшие гитлеровцы открывают беспорядочный пулеметный огонь…

Прошли сутки. Разведчики доложили командиру, что в окрестных деревнях население уже знает о нашей диверсии, фашисты спешно организуют розыск партизан. Командир решает покинуть полюбившуюся нам базу. Несколько часов идем по лесной дороге. Недалеко от деревни Чаши дозорные просигналили: «Опасность!» Мы залегли в кустах, зарылись поглубже в снег. Через несколько минут мы услышали фырканье лошадей. Мимо нас не спеша проехали сани, в которых было пять человек. Я увидел, как Калнен стал медленно целиться из автомата. Но командир остановил его и кивком головы показал на дорогу. Косицын угадал: это была разведка. За ней ехали на десяти подводах остальные гитлеровцы.

Повозки поравнялись с нами. Калнен дал длинную очередь. Без команды заговорили наши автоматы. Только нескольким фашистам удалось убежать в лес. Командир приказал быстро обыскать повозки и убитых, собрать оружие. К Калнену одни из бойцов подвел уцелевшую лошадь и спросил:

— Куда ее?

Командир задумался, потом усмехнулся:

— Напишите письмо карателям и пошлите с лошадью.

Боец, стоявший около командира, на листке из блокнота печатными буквами написал:

«Партизаны карали, карают и будут карать немецких карателей. Ваши сподвижники, коченеющие на морозе, жалеют, что в трудную минуту вы не вместе с ними. Следующая очередь - ваша».

Листок положили в шапку убитого гитлеровца и лошадь понеслась галопом по лесной дороге.

В дальнейшем нам также сопутствовала удача. Мы взорвали железнодорожный мост через реку Ящеру. Еще один эшелон с орудиями и боеприпасами, пустили под откос. В диверсии я осваивал новую профессию — подрывника. Учили меня замечательные мастера этого дела А. Калнен и П. Луговцов. В отряде очень любили Александра Яновича. Ему было около пятидесяти лет. Половину из них он отдал службе в Красной Армии. Имел звание майора, а в тыл врага пошел командиром отделения. Немного грузноватый, чуть-чуть медлительный. Яныч, как любили называть его партизаны, и в походе, и в разведке, и в открытом бою был храбрейшим из храбрых. Его мужество, находчивость, яростная отвага восхищали лесгафтовцев. Через несколько дней после диверсии от рабочего лесопункта, коммуниста-подпольщика Иванова нам стало известно о двух негодяях, выдавших фашистам нескольких советских патриотов. Мы захватили предателей. Судили их в лесу и приговорили к расстрелу.

Командир зачитал список советских людей, пострадавших и погибших по доносам этих предателей.

Больше оставаться в тылу нам не разрешили. Нужно было доставить в Ленинград в целости и сохранности кинооператора с его драгоценной пленкой. Восьмого марта мы перешли линию фронта.

Прошло две недели. И мы снова отправились в поход. На этот раз во вражеский тыл мы летели на двух «дугласах».

Лесгафтовцам предстояло выполнить новое особое задание штаба фронта».